СемьЯ

Когда сейнера в море или три письма тебе

 

Эти письма я нашла в старом семейном архиве. Письма юному парню, романтику-бродяге от девушки, которая знала моего папу таким, какого я уже не застала. Не знаю, как сложилась судьба той девушки, папы уже нет в живых. Но я решила – пусть эти истории увидят мир. Ради порыва понять и прочувствовать тот непознанный, но любимый остров, которым всегда оставался для меня папа.  Думаю, он был бы не против. Надеюсь, он был бы рад. 

 

Если можно назвать бесконечный разговор с тобой, когда тебя нет, письмами, пусть будут письма. Три из бесконечного… Отправить, заменив глагольные формы на прошедшее время… Не вспомнить сейчас, где была реальность, а где – сказка…

без даты

Пёстрые и многолюдные, большие приморские города! Перекрёсток ветров всех румбов, запах соли, йода и романтики. Корабли, корабли… Десятки, под разными флагами, километры причалов, тысячи судеб… Раздели всё это на сто, и получится наш рыбачий посёлок – маленький и почти сплошь деревянный. Впрочем, не всё. Тревога на сто не делится. У наших причалов – черно-жёлтые сейнера, издали похожие на божьих коровок, и ты ходишь не к Ревущим широтам, а за десяток миль от берега, на неделю – не больше. Тревога на сто не делится.

Один из сейнеров – твой, с манящим названием «Вега». Не удивляйся. Для начальника порта он – борт номер такой-то, а для меня – «Вега».

Хитрая традиция – провожать только до порога. Кажется, что ты вышел на минутку. До порога. С улыбкой. Не видела, как ты уходишь в море, но мне кажется (опять кажется – ну и фантазерка!), что сейнер отваливает от стенки в тот самый момент, когда солнце последний раз ныряет в волны; с кормы спрыгивает вечер и бежит обратно в посёлок. Пробегает по улицам, засматриваясь в каждое окно, и передаёт нам своё (а может, ваше?) настроение. Иногда – синее, звёздное, чаще – туманное и тревожное. Ты об этом не должен знать, я случайно проговорилась.

С самого утра мыслями ты уже там, на «Веге», и обращаться к тебе с посторонними вопросами бесполезно. И, не дай бог, сказать что-нибудь лишнее, «сладенькое», как ты выражаешься. Держусь, как ни в чём не бывало, даже дерзко: «Подумаешь, селедка-камбала! Посмотреть бы на тебя в классе…» А сердце сжимается в комок, хочется (ой, как хочется!) прижаться к твоей колючей щеке: «Не ходи! Море безжалостно. На его совести  – людские слёзы. Оно и солёное от слёз».

Ничего не замечаешь. Улыбаешься. Такой характер – уверен, что всё правильно. Море для тебя – работа и знание, сила и лекарство от всех болезней, а иногда (посмотрим в глаза правде!) – убежище от моих фантазёрских мыслей. Улыбаешься и хлопаешь дверью.  Хитрая традиция – провожать только до порога. Кажется, что ты вышел на минутку.

Иду в школу: уроки, тетради, дневники, двойки, споры с завучем, решение мировых мальчишечьих проблем – почему  «Спартак» не вошел в финал, можно ли прорубить Землю насквозь, что такое бом-брам-стеньга, кто убил президента Кеннеди… без конца, с девяти утра до шести вечера. Учительский день – из мелочей, и все мелочи – главные. Работаю и смотрю на море. Работаю и жду. С сухими глазами. Да. Всё правильно.

Люблю, когда к нам приходят твои друзья. В такие вечера в комнату врывается море(с раскатистым смехом, веселое, бесшабашное), а вместе с ним – всякие непонятные слова про моторы, про гайки и про какой-то такелаж. Вы заговариваете друг друга насмерть, вас невозможно угомонить. Подсовываю кофе и стараюсь не очень мешать. Ты ведь всё равно знаешь, что я здесь, правда?

Ты здорово умеешь слушать. Рассказываю о своём пятом «Б» и жду той минуты, когда ты начнёшь учить меня, как поступить в том или ином случае. Часто при этом говоришь ерунду, но вид  у тебя такой серьёзный, что я не спорю. Просто, если нужно, делаю наоборот. Слушаю твой голос. Всегда боялась забыть его; говорят, когда забывается голос, забывается человек.

Мой ершистый капитан! Тем и дороги эти вечера, что их можно пересчитать по пальцам… Есть и другие вечера – долгие, штормовые, одинокие. Их больше. Перечитала все твои книги, пересмотрела все лоции и, пожалуй, смогу объяснить своим почемучкам из пятого «Б», что же это за штука такая – бом-брам-стеньга. Учу их любить море так, как любишь его ты. Да и я, наверное, люблю. Люблю и боюсь.

Если найдётся человек, который спросит меня: «Ты счастлива?», как ты думаешь, что я ему отвечу? Ни-че-го! Позвоню ещё раз диспетчеру порта ( мы – все, кто вас ждёт, – ему смертельно надоели) и очень вежливо спрошу: «Скажите, пожалуйста, когда придёт «Вега», то есть, не «Вега», а …» . Не рассержусь, если он ответит резко, накину плащ или шубу, смотря по погоде, и побегу в магазин за самой дешевой бутылкой вина – ещё одна наша хитрая традиция…

А пока – в школу. Сегодня будет трудновато. Сегодня сейнера ушли в море…

 15 сентября, 1963 год. Сахалин

Начало путины. Рыбы мало. Штормит… Сижу в учительской. Холодно. Здесь всегда холодно, когда ветер с моря.

Сейнера ушли. Веселья на причале не было. Слёз тоже. Путины со смехом не бывает. Разве только в кино.

Этот посёлок похож на наш. Они все похожи. Настроением, ритмом…

Теперь понимаю, почему ты не разрешал провожать себя дальше порога. С последней командой «отдать правый кормовой» море забирает человека всего. Оно не терпит третьих лиц, не даёт сделать даже одного шага следом. Море, как хороший хирург, – если рвать, то сразу. Ему – ты и сотни таких, как ты, нам – край причала и тревога. Изредка, в короткие передышки море позволит нам думать о земле.

Посёлок уменьшился вдвое. Посуровел. Притих. Даже собаки не так громко лают.  Застыла мачта радиостанции – нервная, тонкая… Свинцовые волны. Ветер с моря.

Урок сегодня будет трудным. Мальчишки стоят в коридоре и о чём-то шёпотом спорят. Дети – самые чуткие барометры человеческого настроения. Смотрят на море. Большие, серьёзные, совсем не детские глаза… Через пару дней всё придёт в норму: снова  беготня, свист, снова масса «почему?; тревога с лиц переселится в души. Дети и жёны рыбаков так умеют – жить и ждать. Ждать постоянно. Знакомое состояние – между надеждой и страхом.

Ребята – везде ребята. Иду на урок и знаю, что не пойдёт им сейчас в головы «Внутренние воды Северной Америки». Какая ещё Америка, если отцы час назад ушли в море…Ох уж эти мне жёсткие рамки программы! А, была не была! Негромко начинаю:

– Глубокой осенью 1741 года два пакетбота под командованием Витуса Беринга…

Вот и пригодились твои книги…

Тикает барограф, вычерчивая кривую давления. Она упорно ползёт вниз. Ребята следят за мной глазами. А вдруг спросят?.. Звонок! Облегчённо вздыхаю. Не спросили. Пожалуй, это трусость. Молчаливая ложь во спасение. Нет сил сказать, что будет хуже. Впрочем, и так ясно. Мальчишки смотрят на море. Море взбесилось…

Прошёл обычный школьный день. У меня всегда так – сначала колотится сердце, а потом «обычный школьный день». Нагорело от завуча за урок не по программе. Пусть, ребята тоже люди. Хорошие мои человеки, совсем взрослые.

Как больной ребёнок, надрывно стонет море. Тебя не удивляет, что я так по-разному его воспринимаю? Слушаю и вижу, как оно мечется в берегах, огромное и беспомощное. Именно беспомощное… Завтра буду смотреть на него со страхом, уговаривать, или обвинять в жестокости. Сейчас ночь и шторм.  Не верю, что от злости. Море,  в сущности, одиноко.

Ты любил подшутить над моей «детской привычкой» одушевлять неодушевленное.  Но ведь море – живое, ты не будешь отрицать того. Море живое! Только сейчас, в эту ночь ему худо. Изменила сила. Мы же не умеем прощать слабости никому и ни в чём. А может, иногда стоит? Во избежание повторения, во имя поддержки и, если хочешь, человечности. Я не о всеобщем прощении, нет, но мы держим в резерве доброту. Зачем? Какому чиновнику от социологии пришла в голову мысль назвать наш век неласковым, машинно-роботным , и что в таком случае будет дальше? Со всеми своими горестями, со всеми отчаянными мыслями мы бежим к морю и кричим «помоги». Оно ни разу не отвернулось. Оно могло выругать и простить, выслушать и посоветовать. Ни разу при этом не назвав отчаяние истерикой. Ночь и шторм. Болтанка. Пляска Нептуна. Ещё что-нибудь в этом роде.  А почему не тоска, почему не болезнь, не жар? Почему? Ведь море живое, живое! Почему мы бываем так несправедливы? Любить по-настоящему – значит любить и зимнее море… В шторм.

Подыскиваю сто первую причину, сто первое оправдание тому, что мы расстались. Не умели прощать, или ближе нам стало море курортное с вечным штилем?.. Фантазёрские мысли… и «дальних  причалов чужие огни». Чужие… Ты в море, конечно, и, конечно, в шторм… Осень…

Завтра урок. «Внутренние воды Северной Америки». Без скидок на тревогу.

23 сентября, 1966 год. Москва

Второй год не слышу хрипловатых гудков, не вижу моря. В Москве нет моря… Мои пятиклашки выросли и разлетелись. Иногда получаю от них торопливые письма с грамматическими ошибками. Не имею права взять карандаш и исправить: теперь отметки им ставит жизнь. Побольше бы пятёрок. Ловлю себя на мысли – какую отметку поставят они мне, мои непримиримые мальчишки, какую? Вижу их глаза. Удивлённые, грустные:

– Значит всё, что вы говорили, неправда? Люди не так сильны и не так принципиальны? Им дороже личное, и не бывает дневных звёзд, только в книжках?..

Что им ответить? Убеждать, что бывает? Словами не докажешь, а сами они ещё думают, что все волны идут к берегу… Какую отметку поставишь мне, капитан? Ты уже взрослый. И всё знаешь.

Прихожу в этот дом нечасто – один из немногих домов в грохочущей, суматошной Москве, в стенах которого люди забывают спешить. Нечасто: когда не знаю, что делать дальше, когда не знаю, что ответить моим (для меня всегда) пятиклашкам, когда, вопреки всем законам логики, жду и не могу дождаться твоего письма.

Прихожу поздороваться с мужеством. Сильный великодушен, иначе – зачем сила?

Я не к тебе, Алёнушка, не к вам, славные богатыри, и, тем более, не к тебе, Грозный! Ты сам накажешь себя сильнее и справедливее. И даже не к вам, люди, в отчаянии вцепившиеся в обломок мачты. Вас не накроет девятый вал. Он застыл навечно. И вас каждый день спасают глазами тысячи.

Встречать корабли – больше, чем праздник, при встрече прощаются слёзы.  Сейчас для меня не существует ничего, кроме маленького русского брига, израненного и победившего. С Андреевским флагом на гроте.

Впереди – родной Севастополь, за кормой – два посрамлённых турецких фрегата. Полтораста лет встречают его люди и будут встречать вечно. Исчезает понятие времени, пропадают слова. Не надо слов, мы очень много говорим. Мы равнодушны к словам. Просто – здравствуй, «Меркурий»! Торопись, осталось пройти несколько миль. Пробоина в борту – не беда! В родном море  не тонут! Ты ведь сам научил верить в то, что корабли не умирают. Иногда не возвращаются, но не умирают. Ты первый сказал: «Море нельзя выдумать. Оно – в сердце».

Московские улицы – в красных огоньках машин. В Москве нет моря. А может, вдруг откроется, там, за поворотом, и зашумит, огромное, синее-синее… Кто докажет обратное? Море нельзя выдумать.

Набраться мужества, начать всё сначала. Провожать и встречать корабли. Настоящие, образца двадцатого века. Пойти и рассказать ребятам всё честно, даже то,  в чём не хочется признаваться. Забрать с собой море и картину Айвазовского, туманный Сахалинский посёлок и песню про звезду рыбака.

Они полюбят море, эти, пока сухопутные московские мальчишки, а, может, и не московские (ребята – везде ребята), полюбят по-настоящему. Поставят отметку мне. Только, слышишь, пусть не думают, что все волны идут к берегу. Теперь и я знаю, что это не так…

«Чем больше я говорил с ним.., тем более уяснял сущность и тип своего Несбывшегося. Не скрою, что оно было громадно и — может быть — потому так неотвязно.»

А.Грин «Бегущая по волнам»